«STRONG WOMEN MAKE A BETTER WORLD!»

«Сильная женщина делает мир лучше».

Лозунг американской женской ассоциации. Меня эта фраза всегда настораживала. Не потому что я против сильных женщин. Меня пугает другое – это когда сильная женщина начинает улучшать мир.

Потому что мир после этого почему-то становится не лучше, а удобнее. А удобство, это начало смерти. Особенно в искусстве.
Если внимательно посмотреть на фотографии, которые снимает женский пол, то у них есть одна характерная особенность, они все как будто из одной семьи. Разные страны, разные лица, разные камеры, разные соцсети, а запах один. Всё красиво, всё аккуратно, всё нежно, всё чуть-чуть сбоку, чуть-чуть сверху, чуть-чуть с душой, чуть-чуть с кофе, чуть-чуть с осенним листиком, чуть-чуть с бабочкой, чуть-чуть с
губами в расфокусе и ножками крестиком.
И вся эта красота мертва.
Вы, конечно, можете мне возразить и вспомнить Энни Лейбовиц. Прекрасно. Вспоминайте. Только вы её видели? И дело не во внешности. Дело в том, что в ней нет этого женского фотографического комфорта. Она работает как мужик, грубо, властно, неуютно, без просьбы разрешить ей быть талантливой.

Вот в чём вопрос.
Женщина-фотограф, это не обязательно женщина. Это тип. Это человек, который снимает с уровня глаз, потому что ему так удобно. Это человек, который держит камеру как зеркальце. Это человек, который не ляжет на землю ради кадра, не залезет на мусорный бак, не испачкает брюки, не порвёт колено, не будет полчаса
искать положение, из которого мир вдруг перестанет быть открыткой.
Женщина-фотограф стоит прямо.
Вот её трагедия.
Она видит мир с высоты собственного лица и думает, что это и есть точка зрения. Нет, дорогая. Это не точка зрения. Это рост. Фотография начинается не тогда, когда ты нажала кнопку. Фотография начинается тогда, когда ты поняла, что твоё тело мешает кадру. Что надо присесть. Лечь. Отойти. Залезть. Наклониться. Отказаться от достоинства. От удобства. От красивой позы. От того, как ты выглядишь со стороны.

А мужчина любит? Нет. Мужчина просто чаще забывает, что он выглядит нелепо. В этом и есть половина мужского гения. Мы не умнее. Мы менее аккуратны. Мы меньше дорожим собственным видом. Мы можем лечь в грязь не потому, что мы великие художники, а потому что нам в голову пришла идиотская мысль, а вдруг
отсюда будет лучше?
И иногда действительно лучше.
Женщина обладает одной отличительной особенностью, она консервативно ленива. Нет, я не имею в виду нашу мужскую тупую лень, когда лежишь на диване и умираешь от мысли вынести мусор. Женская лень другого качества. Она культурнее. Она почти философская. Она называется: «Да и так всё хорошо, зачем
менять?»
Вот это «зачем менять?», страшная фраза.
Она убила больше искусства, чем цензура, бедность и отсутствие таланта вместе взятые.
Кстати, нам, мальчикам, это «зачем менять?» полезно помнить только в одном случае, в постели. Мы всё норовим, и так, и так, и эдак, и на боку, и вверх ногами, и как в плохом французском кино. А ты, братишка, попробуй сначала добиться результата в одной позиции. Потом уже будешь менять дислокацию. Девочкам наши акробатические отчёты вообще не нужны. Им нужны размер, нежность и
плавность хода. Всё. Остальное, мужской театр для самого себя.

Но фотография, не постель.
В фотографии позу менять надо.
Все эти миллионы фотографий, которые каждую секунду выкладываются в интернет, невероятно качественные. Они резкие, чистые, цветные, технически безупречные. Камеры стали такими умными, что скоро будут снимать лучше фотографа и ещё утешать его после выставки. Социальные сети окончательно добили фотографию не потому, что там слишком много плохих кадров. Нет. Плохие кадры были всегда, и иногда плохой кадр честнее хорошего. Социальные сети добили фотографию тем, что научили миллионы людей делать один и тот же хороший кадр.

Один и тот же завтрак.
Один и тот же бокал.
Одна и та же рука на руле.
Одна и та же девочка у окна.
Одна и та же чашка кофе рядом с книгой, которую никто не читает.
Один и тот же закат.
Одна и та же собака, снятая так, будто она пережила развод.
Одна и та же голая нога с некачественной наколкой на пляже.
Те же исколотые надутые губы, похожие на п...
Одна и та же тарелка пасты, сфотографированная с таким драматизмом, как будто это последняя вечеря перед расстрелом.

Интернет превратил человечество в гигантскую фабрику одинаковой чувствительности.
Раньше человек фотографировал, чтобы показать: «Я это увидел». Теперь человек фотографирует, чтобы доказать: «Я тоже могу». Вот главное преступление соцсетей. Они не убили вкус. Они его стандартизировали.
Женщины особенно быстро приняли эту стандартизацию, потому что она идеально совпала с их природной любовью к узнаваемой красоте. Красиво — значит правильно. Узнаваемо — значит безопасно. Похоже на чужое — значит не стыдно. Весь женский Instagram (запрещенная в России организация) устроен как бесконечная квартира одной и той же женщины, только с разными лицами. Там одинаковые шторы, одинаковый свет, одинаковые губы, одинаковые брови, одинаковая грусть, одинаковая чашка, одинаковая поза у зеркала, одинаковая подпись про «быть собой», написанная человеком, который уже десять лет пытается быть как все.
И мужчины туда же.
Мужской Instagram (запрещенная в России организация) — это вообще отдельный морг. Часы. Машина. Спортзал. Стейк. Вид из бизнес-зала. Тупая уверенность человека, который перепутал кредитный лимит с биографией. Мужчина фотографирует руль своего автомобиля так, будто это штурвал «Аполлона-11». Фотографирует кусок мяса так, будто лично убил бизона копьём. Фотографирует себя в лифте, потому что лифт — единственное место, где современный мужчина ещё выглядит вертикально.

А без судьбы человек начинает копировать позы. Поэтому современные фотографии не просто одинаковые. Они одинаковые нравственно. В них одно и то же желание: понравиться, не рискуя. Быть заметным, не будучи странным. Быть красивым, не
будучи живым.
Это уже не фотография.
Это визуальная бухгалтерия тщеславия.
Но кадры всё равно одинаковые.
Потому что камера стала лучше, а человек, удобнее.
Моя девушка очень хороший фотограф. Естественно, она снимает на зеркальный Canon. И недавно я спросил её, знает ли она про другие камеры. Она сказала, что знает, но ей ими неудобно снимать.
Вот оно. Всё искусство ХХI века в одной фразе:
«Мне неудобно».
Великий кадр начинается там, где неудобно. Великое ремесло начинается там, где неудобно. Великая кухня начинается там, где ты понимаешь, что нож тупой, рука болит, спина мокрая, а впереди ещё десять часов ада.
Моя бывшая тёща всё резала одним своим любимым ножом. Всё одним, маленьким,
тупым,.. и лук, и арбуз, и мясо, и хлеб. И возмущалась, когда этот нож был наточен её
мужем. Потому что острый нож меняет привычный мир. С ним надо быть внимательной. С ним нельзя жить на автопилоте. С ним надо уважать предмет.
А женщина часто не уважает предмет. Она приручает его.
Есть любимый нож. Любимая чашка. Любимая камера. Любимый ракурс. Любимое объяснение, почему ничего не надо менять.
Когда я был юным, я решил стать барменом и ровно по прибытии 21 года пошёл в ПТУ International Culinary Center. Оно до сих пор находится в SOHO, на Бродвее. В то время этот район в Нью-Йорке был стрёмным и сравнительно недорогим.
С нами учились ещё и повара, парни и, конечно же, девицы. Так вот, за первую неделю 90% барышень выгонялись из школы. Знаете почему?
Причина на первый взгляд смехотворная, – они не понимали, что нож должен быть постоянно острым. Что его надо всё время править мусатом. Не иногда. Не когда он уже превратился в ложку. А всё время.

Для мужчины это понятно. Инструмент должен работать. Если не работает, виноват ты.
Для женщины инструмент часто должен быть удобным. Привычным. Родным. Не пугать. Не требовать. Не спорить.
Вот почему мужчины стали великими поварами. Не потому что они лучше чувствуют вкус. Женщины прекрасно чувствуют вкус. Иногда даже слишком прекрасно, до такой степени, что потом невозможно спокойно посолить суп. Мужчины стали поварами потому, что кухня, это не вкус. Кухня, это дисциплина, огонь, нож, скорость,
ожог, кровь, мат, порядок и насилие над хаосом.
Домашняя кухня, женская.
Великая кухня, мужская.
Домашняя фотография, женская.
Великая фотография, мужская.
Не потому что у мужчин есть волшебный орган гениальности. Хотя нам приятно так думать.

Меня учил фотографировать известный фотограф из Нью-Йорка Лев Поляков. Он сказал, что в фотографии самое главное, свет и положение камеры. Всё остальное, композиция, ракурс, опыт, талант, прогрессивность, приходит потом, если вообще приходит. И этому научить невозможно.
Свет и положение камеры.
Вот вся фотография.
Не женская душа. Не мужская гениальность. Не новая Leica. Не фильтр. Не винтажная плёнка. Не чёрно-белое оправдание бездарности. Свет и положение камеры.
А положение камеры, это положение тела.
И здесь начинается неприятный разговор.
В то время фотография была чисто мужской профессией. Аппаратура была тяжёлая и
дорогая. На фотографа надо было учиться. Точнее, надо было учиться не нажимать на кнопку, а всему остальному. Таскать. Заряжать. Проявлять. Считать. Ждать. Ошибаться. Платить за ошибку.

Сегодня обладатель продвинутого телефона держит в руках камеру, которая ещё 30 лет назад стоила бы как приличная машина. И действительно, остаётся только нажать кнопку.
И вот это «только нажать кнопку» всех и погубило.
Женщины раньше всех приняли этот мир, потому что он совпал с их природной мечтой, такой чтобы было красиво, такой чтобы удобно и без лишних движений.
Мужчины тоже туда идут. Идут быстро, толпой, с радостными лицами идиотов. Современный мужчина уже почти женщина-фотограф. Он тоже хочет, чтобы камера была лёгкой, кофе правильным, кресло эргономичным, отношения экологичными, а страдание, по подписке и с возможностью отмены в любой момент.
Вот почему я уже не уверен, что разговор вообще о женщинах.
Может быть, женщины просто первыми капитулировали перед комфортом. А мужчины, как обычно, долго орали, махали железками, рассказывали про мужество, а потом тихо легли рядом, включили кондиционер и заказали доставку.

Мир не стал женским.
И мужским он тоже не остался.
Он стал перепутанным, кастрированным, комфортным и декоративным.
Женщины нарастили яйца. Мужчины отрастили внутреннюю п...
И оба пола стали хуже в искусстве.
Много лет назад я сказал моей подружке детства, гениальной поэтессе Юле Беломлинской, что современные женщины стали с яйцами. Она мне ответила: «А мужчины не без п..ды. Надо же как-то уравновесить мир».
И это, пожалуй, самое точное политическое описание последних лет.
Женщина с яйцами — это уже не метафора. Посмотрите на Ангелу Меркель. Вот вам настоящая европейская матрона с железными шарами, спрятанными под аккуратным пиджаком. Ни истерики, ни женского кокетства, ни сантимента — только холодная, тяжёлая, почти топорная власть. Такая женщина не украшает мир. Она его
накрывает крышкой и ставит на медленный огонь.
А мужчины не без п...ды — тоже не метафора. Посмотрите на Ксавье Беттеля и его «жену» архитектора Готье Дестена. Современная Европа вообще любит таких мужчин: мягких, правильных, улыбчивых, семейных педиков, политкорректных, безопасных. Мужчина больше не должен быть опасным. Он должен быть симпатичным, переносимым, социально чистым, как одноразовая чашка после экологической сертификации.
И вот между этими двумя фигурами — женщина с яйцами и мужчина не без п...ды — и живёт современный мир.
Не мужской.
Не женский.
А стерилизованный.
В нём уже никто не хочет быть по-настоящему сильным, потому что сила пахнет потом, кровью, риском и несправедливостью. Настоящая сила всегда кого-то обижает. А современный человек хочет быть сильным так, чтобы никто не заплакал, не пожаловался, не написал пост и не собрал комиссию по этике.
Искусство в таком мире становится таким же: аккуратным, безопасным, инклюзивным, вымытым, обеспложенным.
Не кадр, а заявление о чувствительности.
Не фотография, а справка о хорошем вкусе.
Не взгляд, а социально одобренная поза.

Вообще весь этот бытовой комфортный мир, в котором мы живём, возник благодаря мужчинам. Точнее, благодаря женскому недовольству, которое мужчины были вынуждены перевести на язык механизмов.
Женщины стирали руками в тазиках тысячелетиями, и всё было в порядке. Они стирали, мы не лезли. Потом одна тётка посмотрела на своего мужчину и сказала: «А
теперь ты…». И мужчина, пережив три минуты унижения, изобрёл стиральную машину.
Потом то же случилось с посудой.
Потом с сушкой белья.
Просто нам, мужчинам, неохота вешать бельё. Если нас сейчас по-настоящему заставят складывать одежду, то, поверьте, появится машина для складывания одежды. Или одноразовая одежда. Или мы наконец признаем, что ходить мятым,
это стиль.
Мужской прогресс почти всегда рождается из похоти, лени, скуки и нежелания делать скучную работу.
Женщина терпит быт.
Мужчина ломает быт.
Женщина обживает неудобство.
Мужчина матерится и приделывает мотор.
Женщине в голову редко приходит сделать кондиционер в машине или приладить мотор к самокату. Не потому что она глупая. А потому что она способна приспособиться. Это её сила. И её художественная беда.
Мужчина хуже приспосабливается. Он либо уходит, либо ломает, либо изобретает, либо напивается, либо пишет симфонию. Поэтому прогресс и культура в основном мужские. Не потому что мы лучше. А потому что мы хуже переносим мир в готовом виде.

Великие писатели, мужчины.
Гениальные композиторы, мужчины.
Величайшие фотографы, мужчины.
Замечательные парфюмеры, мужчины.
Художники, всё те же мужчины.
Режиссёры, хирурги, архитекторы, инженеры, повара, политики, раввины, попы, дегустаторы и декораторы, это мужчины.
Да, конечно, сейчас мне начнут перечислять исключения. Перечисляйте. Исключения,
любимая игрушка слабой аргументации. Один женский гений не отменяет мужскую
цивилизацию так же, как один умный мужчина не отменяет того факта, что большинство мужчин сегодня, декоративные импотенты с наушниками, кредитом и мнением о психотерапии.
Женщины хорошо поют и танцуют. Женщины рожают детей. Женщины умеют сохранять жизнь, пространство, дом, запах, привычку, тепло. Это огромная сила. Но культура рождается не только из сохранения. Культура рождается из нападения на форму.
А фотография, это нападение на видимое.
Не украшение видимого.
Не сохранение красивого.
Не нежная фиксация того, как свет упал на чашку.
А нападение.
Надо подойти к миру как вор. Как хирург. Как любовник. Как убийца. Как ребёнок, который хочет разобрать игрушку и посмотреть, где у неё бог.

Женщина-фотограф слишком часто подходит к миру как хозяйка.
Она поправляет покрывало на реальности.
Мужчина-фотограф срывает покрывало, пачкает пол и делает вид, что так и было.
Поэтому, девочки, когда вы поймёте, что разные фотоаппараты, это не неудобство, а разные способы думать; что ракурс, это не наклон головы, а перемещение тела; что кадр начинается не с красоты, а с агрессии; что иногда надо лечь, испачкаться, стать
некрасивой, потерять женственность на пять минут ради одного настоящего снимка, тогда вы немного приблизитесь к мужчинам по гениальности.
А когда мужчины снова перестанут бояться неудобства, они, возможно, перестанут
стремительно превращаться в женщин-фотографов.
Потому что сегодня меня уже не так пугает лозунг про сильную женщину, которая сделает мир лучше.
Меня гораздо сильнее пугает слабый мужчина, который сделал мир удобным, сел в него, как в мягкое кресло, и перестал хотеть из него вылезать.
Сильная женщина хочет переделать мир под себя.
Слабый мужчина уже переделал его под диван.
И вот это настоящая катастрофа.
Прогресс и культуру создают не мужчины как биологический факт. Их создаёт мужское начало, это неудобство, голод, похоть, ярость, инструмент, риск, хамство, одиночество, презрение к уюту и готовность выглядеть идиотом ради результата.

А если это начало умрёт, фотография окончательно превратится в бесконечный красивый альбом с цветочками, лицами, завтраками, закатами и
бабочками.
То есть в кладбище, где очень хороший свет.

P. S. Во избежание радости у доносчиков, обиженных и скуки у
проверяющихорганов: перед вами памфлет, то есть литературная
форма раздражения, а не программа действий. Женщин я люблю,
людей любой ориентации не делю на сорта, запрещённые в
Российской Федерации организации, движения и платформы не
рекламирую, не оправдываю и не продвигаю. Все совпадения с
реальностью считаю болезнью реальности.